“Pinball, 1973″ by Haruki Murakami

Pinball, 1973 (1973年のピンボール, 1973-nen no pinbōru^?) is a novel published in 1980 by Japanese author Haruki Murakami. The second book in the “Trilogy of the Rat” series, it is preceded by Hear the Wind Sing (1979) and followed by A Wild Sheep Chase (1982), and is the second novel written by Murakami.

All three books in the Trilogy of the Rat have been translated into English, but Pinball, 1973, and Hear The Wind Sing, the first two books in the trilogy, were only printed as English translations in Japan by Kodansha under their Kodansha English Library branding, and both only as A6-sized pocketbooks. Before being reprinted in 2009, these novels were difficult to locate and quite expensive, especially outside of Japan. Murakami is alleged to have said that he does not intend for these novels to be published outside of Japan. Whether or not this is true, both novels are much shorter than those that follow and make up the bulk of his work, and are less evolved stylistically. The title, 1973-nen no Pinbōru (1973年のピンボール) reflects the title of the well-known Oe Kenzaburo novel, Man’en Gannen no Futtoboru (万延元年のフットボール).

Important note! “Boku” – it’s a Japanese word to describe author’s “I, Myself”, instead of well-known word “watashi wa”, “Boku” is more personal.

Briefly summing up the events of 1969-1973 years (student riots in Tokyo and beyond) in the “Pinball 1973″ (1980), Murakami is drawn to several months in 1973 (from September to November), when the Boku 24, and the Rats – 25 years old. Boku lives in Tokyo, where he sleeps with the twins, differing only numbers on T-shirts – 208 and 209, and weakly to continue working as a commercial translator, working with a friend and an attractive assistant to the office. Boku feels that the middle of its third decade of life flowed in a sort of talent for the impenetrable gloom, but when he shares with his assistant’s own formula of how to cope with a senseless routine (nothing more to want), or the girl or himself formula does not seem convincing.

Meanwhile, Rat, leaving university, hangs in the Jay’s Bar in Kobe (700 kilometers from Tokyo), trying to break away from the woman with whom he began a relationship, and intending to permanently leave the city. Only hint that the Rat does not have literary ambitions, becoming the circumstances of the meeting with this woman: they met through an advertisement for the sale of a typewriter. (Incidentally, one of the few facts known about the familiar Rats – presence in her bed in a Scandinavian style, probably this piece was inspired by the songs of the Beatles’ “Norwegian Wood”, which was included in the album “Rubber Soul”, often referred to in the book.)

Boku and Rat never meet in this novel; chapter, the first person describing the life of Boku, alternate (somewhat randomly) with a story about the Rat, maintained by a third person.

This gives us the first reason to believe that the Rat – “artificial”, a fictional character, while Boku is close to the author himself.

Element instruction occurs in this book, but most clearly believes he is not on his side, did not like this way of his grown up self, but rather from the wise old forty-five-Chinese bartender Jay, the first novel were minimal. Appears before us in its current state, and not in retrospect, 24-years-old Boku much more open the Rat, than it was in “Hear the Wind Sing”. Pain Rats almost as glowing as in the early novel, but here and Boku reveals to us the mystery of their past suffering. We understand that his calm – hardly sufficient protection from the bitterness of loss. As a result, the overall tone of the second book is much darker than the tone of the first, but instead return to Boku in the most painful chapter of its past – the death of his girlfriend, Naoko, Murakami makes a hero, embarrassed to go to the far Arthurian quest for Pinball. Pinball, who (as long as he disappeared with the closure of one of the arcades of Tokyo three years ago) Boku spent many happy hours mindlessly, as previously in a similar machine in the Jay’s Bar.

The climactic scene of the book takes place in the harsh, blinding light and chilling cold storage, freezer, impregnated with the smell of dead chickens – an unusually inelegant, smelly manner of death, when Bok met with a silent and timeless “other” world of memory. This world appears as a legendary “elephant graveyard”, a “graveyard of dreams, those old, they are outside of the memory”; a dark fairy tale forest, where he Boku for a moment feels threatens to turn into a stationary chimera, a repository of faded teen dreams where every Hollywood starlet shows her delicious breasts and, finally, outer space, where the pinball-machine – “Spaceship” – waiting for him in peace and quiet. This kaleidoscope includes almost all variations of the “other” world, offered the mass of literature and film…

Path to the past is through the long, similar to the corridor piece of land, reminiscent of childhood, just as it was in the story, inspired by “The Girl from Ipanema”.

It turns out, life for Murakami no more than a “parade of little things” suddenly “took possession” at some time someone’s “heart”, then to go back to where you came from? Yes and no. The universe is destined to go off, and all that is doomed to oblivion, but so far we still have our lives to have something for us “to mean” depending on the attitudes. That’s just the “lesson” of “Pinball, 1973″, stated Jay follows:

“For his age – and I live in this world is already 45 years old – I realized one thing. Here it is: if you only try, you can take a lesson from the whole. Even the most ordinary and banal things are able to learn something. I read somewhere that, they say, even razor blades have different philosophies. The fact remains: if there was no meaning, no one would be unable to survive”.

Коротко подытожив события 1969-1973 го­дов (студенческие волнения в Токио и последую­щий период), в «Пинболе 1973» (1980) Мураками обращается к нескольким месяцам 1973 года (с сентября по ноябрь), когда Боку двадцать че­тыре, а Крысе — двадцать пять. Боку живет в Токио, где спит с сестрами-близнецами, отли­чающимися только номерами на футболках — 208 и 209, и вяло продолжает трудовую деятель­ность в качестве коммерческого переводчика, работая вместе с другом и привлекательной по­мощницей по офису. Боку чувствует, что сере­дина третьего десятилетия его жизни протека­ет в каком-то бездарном, непроглядном унынии, но когда он делится со своей помощницей соб­ственной формулой того, как справляться с бес­смысленной рутиной («больше ничего не хо­теть»), ни девушке, ни ему самому формула не кажется убедительной.

А в это время Крыса, бросив университет, за­висает в «Джейз баре» в Кобэ (в 700 километрах от Токио), пытаясь порвать с женщиной, с ко­торой у него завязались отношения, и намере­ваясь навсегда уехать из города. Единственным намеком на то, что Крыса не оставил литера­турных амбиций, становятся обстоятельства встречи с этой женщиной: они познакомились через объявление о продаже пишущей машин­ки. (Кстати, один из немногих фактов, извест­ных нам о знакомой Крысы, — наличие у нее кровати в скандинавском стиле; вероятно, эта деталь была навеяна песней «Битлз» «Норвеж­ская древесина», которая вошла в альбом «Рези­новая душа», не раз упомянутый в книге.)

Боку и Крыса в романе ни разу не встреча­ются; главы, от первого лица описывающие жизнь Боку, чередуются (несколько беспорядоч­но) с рассказом о Крысе, ведущимся от треть­его лица.

Это дает нам первое основание по­лагать, что Крыса — «искусственный», вымы­шленный персонаж, тогда как Боку близок к самому автору.

Элемент наставления возникает и в этой книге, но наиболее явно исходит он не от Боку, не пользующегося здесь образом своего повзрослевшего «я», а скорее от мудрого «старо­го» (сорокапятилетнего) бармена-китайца Джея, в первом романе упоминавшегося крайне редко. Предстающий перед нами в своем нынешнем со­стоянии, а не в ретроспективе, двадцаткчетырех­летний Боку намного больше открывается Кры­се, чем это было в «Слушай песню ветра». Боль Крысы почти такая же жгучая, как и в раннем ро­мане, но здесь и Боку приоткрывает нам тайну своих былых страданий. Мы понимаем, что его спокойствие — едва ли достаточная защита от го­речи утраты.

В результате общий тон второй книги ока­зывается гораздо более мрачным, чем тон пер­вой, но вместо того, чтобы вернуть Боку к самой мучительной главе его прошлого — смерти его возлюбленной Наоко, Мураками заставляет ге­роя в смущении отправиться на отнюдь не арту­ровские поиски Пинбола. Того самого Пинбола, у которого (пока тот не исчез с закрытием од­ной из токийских аркад три года назад) Боку провел немало бездумно-счастливых часов, как ранее у похожей машины в «Джейз баре».

Кульминационная сцена книги происходит в резком, слепящем свете и леденящем холоде склада-морозильника, пропитанного запахом мертвых кур — на редкость неизящным, зловон­ным образом смерти, когда Боку встречается с молчаливым и вневременным «другим» миром памяти. Мир этот предстает то легендарным «кладбищем слонов»; то «кладбищем снов, таких старых, что они лежат за пределами памяти»; то «темным сказочным лесом», где сам Боку на мгновение чувствует угрозу превращения в не­подвижную химеру; то хранилищем поблекших подростковых снов, где каждая голливудская старлетка демонстрирует свои восхитительные груди; и, наконец, космическим пространством, где пинбол-автомат — «Космический корабль» — ждет его в полном покое. Этот калейдоскоп вклю­чает в себя почти все варианты «другого» мира, предлагаемые массовой литературой и кино…

Путь в прошлое лежит через длинный, по­хожий на коридор кусок земли, напоминающий о детстве подобно тому, как это было в расска­зе, навеянном «Девушкой из Ипанемы».

Выходит, жизнь для Мураками не более чем «парад мелочей», неожиданно «завладеваю­щих» на некоторое время чьим-то «сердцем», чтобы потом вернуться туда, откуда пришли? И да, и нет. Вселенной суждено выключиться, а все сущее обречено на забвение, но пока у нас еще есть наши жизни, которые могут что-то для нас «значить» в зависимости от жиз­ненной установки. В этом и заключен «урок» «Пинбола 1973», следующим образом сформу­лированный Джеем:

«За свой век — а живу я на этом свете уже сорок пять лет, — я понял одну вещь. Вот она: если только попробовать, можно из всего из­влечь урок. Даже самые обычные, банальные вещи способны чему-то научить. Я где-то про­читал, что, говорят, даже у бритвенных лезвий есть разные философские системы. Факт оста­ется фактом: если бы в этом не было смысла, никому бы не удалось выжить».